Диклониус
"Долго" и "счастливо"- вообще несовместимые понятия.
Привет, дневничок с текстами. Ты меня и не помнишь уже, наверное.
Недавно я посмотрела фильм 1986 года "Девять с половиной недель". Этот пост — в его честь.

Элизабет запинается о него глазами и ловит сердце у самого горла. Во рту резко становится сухо.
И сколько не оборачивайся – всё ещё так.
Когда она бросает на него последний взгляд, по телу пробегает стая мурашек. В голове мелькает бессвязное «господи». Впрочем, его быстро вытесняет живой щебет Бет.

Вскоре он снова разрывает монотонное течение её жизни.
Она находит себя посреди кабаре, пьющей из чужих рук. Её переполняет восхитительное чувство, словно она делает что-то порочное – на виду у всех, средь бела дня! Он непринуждённо кормит и поит её из рук, словно в этом нет ничего из ряда вон. А для неё это маленькая авантюра.
Когда Джон достаёт, кажется, из ниоткуда, ту самую шаль, это немного похоже на волшебство. На сцену из фильма, а не жизнь. Губы сами по себе растягиваются во всю ширь.
– Не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Разочарование, кисло-горькое, чувствуется у корня языка, когда он приводит её в очередное волшебное место – он словно бы не знает других – и принимается стелить постель. «Об этом предупреждал?» – рвётся с языка. Она сдерживается и переводит взгляд на простыни. Гладкие и накрахмаленные, они покрывают собой все девичьи чаянья.

– Сними платье, – говорит Джон совершенно обыденно пока она знакомит его со своей жизнью.
Она уже представляла это: жарким шепотом на ухо, нетерпеливым приказом («я сам»), поддразниванием между пятым и шестым бокалом, но никогда – буднично.
– Я завяжу тебе глаза, – говорит он.
У неё внутри всё жадно сжимается от смеси испуга, любопытства и предвкушения.

Рядом с Джоном нельзя оставаться спокойной. Её тело постоянно напряжено, в голове панически метаются мысли.
– Элизабет, – произносит он.
Всё её внимание одновременно заостряется и улетучивается. Она улыбается (получается неуверенно) и замолкает на середине слова: всё равно говорила, просто чтобы отогнать неловкость. Он молчит и улыбается – грудь сжимает, такой невозможно красивый. Если закрыть глаза, он таким и представляется: вот-вот заговорит, а на губах – самая ласковая на свете улыбка.

– Что Джон сделает сегодня? – шепчет она перед сном.
Звук неестественно застывает посреди пустой квартиры. Неловкость, впрочем, не проходит, стоит ему стихнуть.

Она чувствует себя, словно выиграла в лотерею (а потом – будто продала душу дьяволу; и так по кругу). Выиграла себя: уверенную, страстную, воплощенный секс, выиграла красивую жизнь, мечту любой девушки, а ещё – настоящую любовь. Полную безумств, неумолимой тяги, с головой, забитой мыслями о нём круглые сутки. Она ни на мгновение не остаётся равнодушной, жизнь искрит так, что ей и самой, бывает, достаётся.
Все говорят, что она выглядит лучше, что вид у неё – счастливый. Она только улыбается в ответ и глядит затуманенным взглядом ближе к полудню.
Если большинство людей живёт без этого, то – зачем?

Джон всё никак не запомнит, что ей нравится чай с молоком.

Собираясь, она медлит и то и дело замирает. Хочется остаться – и нельзя.
Наверное, даже не хочется, но уходить так горько, что внутри места не хватает.
Она корит себя последними словами – что соглашалась из раза в раз, что была счастлива, что полюбила. Что не ушла раньше, что сейчас задерживается.
Конечно, он начинает говорить. Ей бы не слышать, от этого будет только хуже, только горше, но она ничего не может поделать, не может удержать себя, и слёзы заливают лицо сплошным потоком, когда она говорит себе «это в последний раз».
Она продолжает собираться. Вещи бесполезно мелькают у неё в голове, иногда она спотыкается о них мыслями.
К черту вещи.
На самом деле от его слов не становится горше. Кажется, только разрастается пустота на месте, что раньше чувствовало. Только поэтому она находит в себе силы ответить.
– Слишком поздно, – говорит она.
Пусть пафосно – так и есть.
Она что-то ещё говорит – но это не важно, уже ничего важного между ними не произойдёт.
Поэтому когда он произносит это своё «люблю», внутри отзывается только саднящей печалью, только грустью не-прожитого. Уходя, она слышит своё имя: почти-шепот вслед. На пороге не сдержаться — оборачивается. В этот момент могло бы прозвучать «прощай, Джон» или «перестань придумывать для себя правила», но ей нечего сказать ни этому месту, ни этому человеку. Да и горло предусмотрительно придерживает когтистая лапа тоски.
Дверь закрывается почти беззвучно, отсекая, наверное, лучшую часть её жизни. А может, и худшую тоже. Наверняка только – любимую.